XXI. Пению и музыке учили с не меньшим тщанием, нежели четкости и чистоте речи...

XXI. Пению и музыке учили с не меньшим тщанием, нежели четкости и чистоте речи, но и в песнях было заключено своего рода жало, будившее мужество, нечто, увлекавшее душу восторженным порывом к действию. Слова их были просты и безыскусны, предмет — величав и нравоучителен. То были в основном прославления счастливой участи павших за Спарту и укоры трусам, обреченным влачить жизнь в ничтожестве, обещания доказать свою храбрость или — в зависимости от возраста певцов — похвальба ею. Нелишним будет поместить здесь для примера одну из подобных песен. В праздничные дни составлялись три хора — стариков, мужей и мальчиков. Старики запевали:

Когда-то были мы могучи и сильны!

Мужи в расцвете сил подхватывали:

А мы сильны теперь — коль хочешь, испытай!

А мальчики завершали:

Но скоро станем мы еще сильнее вас.

Вообще, если кто поразмыслит над творениями лаконских поэтов, из которых иные сохранились до наших дней, и восстановит в памяти походные ритмы мелодий для флейты, под звуки которой спартанцы шли на врага, тот, пожалуй, признает, что Терпандр и Пиндар были правы, находя связь между мужеством и музыкой. Первый говорит о лакедемонянах так:

Юность здесь пышно цветет, царит здесь звонкая Муза,

Правда повсюду живет...

А Пиндар восклицает:

Там старейшин советы;

Копья юных мужей в славный вступают бой,

Там хороводы ведут Муза и Красота.

И тот и другой изображают спартанцев одновременно и самым музыкальным и самым воинственным народом.

Кифары звук мечу не станет уступать,—

сказал спартанский поэт. Недаром перед битвой царь приносил жертву Музам для того, мне кажется, чтобы воины, вспомнив о воспитании, которое они получали, и о приговоре, который их ждет, смело шли навстречу опасности и совершали подвиги, достойные сохраниться в речах и песнях.